Неточные совпадения
— Сбоку, — подхватила Пелагея Ивановна, — означает
вести;
брови чешутся — слезы; лоб — кланяться; с правой стороны чешется — мужчине, с левой — женщине; уши зачешутся — значит, к дождю, губы — целоваться, усы — гостинцы есть, локоть — на новом месте спать, подошвы — дорога…
— Что, взяли? — промолвил Захар Агафье Матвеевне и Анисье, которые пришли с Ильей Ильичом, надеясь, что его участие
поведет к какой-нибудь перемене. Потом он усмехнулся по-своему, во все лицо, так что
брови и бакенбарды подались в стороны.
Но женитьба, свадьба — все-таки это поэзия жизни, это готовый, распустившийся цветок. Он представил себе, как он
ведет Ольгу к алтарю: она — с померанцевой веткой на голове, с длинным покрывалом. В толпе шепот удивления. Она стыдливо, с тихо волнующейся грудью, с своей горделиво и грациозно наклоненной головой, подает ему руку и не знает, как ей глядеть на всех. То улыбка блеснет у ней, то слезы явятся, то складка над
бровью заиграет какой-то мыслью.
— Филипп на Благовещенье
Ушел, а на Казанскую
Я сына родила.
Как писаный был Демушка!
Краса взята у солнышка,
У снегу белизна,
У маку губы алые,
Бровь черная у соболя,
У соболя сибирского,
У сокола глаза!
Весь гнев с души красавец мой
Согнал улыбкой ангельской,
Как солнышко весеннее
Сгоняет снег с полей…
Не стала я тревожиться,
Что ни
велят — работаю,
Как ни бранят — молчу.
Читает Вячеслав Илларионыч мало, при чтении беспрестанно
поводит усами и
бровями, словно волну снизу вверх по лицу пускает.
Она перед тем просидела дня три в уголку, скорчившись и прижавшись к стенке, как раненая лисица, — и хоть бы слово кому промолвила, все только глазами
поводила, да задумывалась, да подрыгивала
бровями, да слегка зубы скалила, да руками перебирала, словно куталась.
При входе шумливой ватаги толстяк нахмурил было
брови и поднялся с места; но, увидав в чем дело, улыбнулся и только
велел не кричать: в соседней, дескать, комнате охотник спит.
Пышно украшенный цветами, зеленью, лентами, осененный красным знаменем гроб несли на плечах, и казалось, что несут его люди неестественно высокого роста. За гробом
вели под руки черноволосую женщину, она тоже была обвязана, крест-накрест, красными лентами; на черной ее одежде ленты выделялись резко, освещая бледное лицо, густые, нахмуренные
брови.
Следствие
вел провинциальный чиновник, мудрец весьма оригинальной внешности, высокий, сутулый, с большой тяжелой головой, в клочьях седых волос, встрепанных, точно после драки, его высокий лоб, разлинованный морщинами, мрачно украшали густейшие серебряные
брови, прикрывая глаза цвета ржавого железа, горбатый, ястребиный нос прятался в плотные и толстые, точно литые, усы, седой волос усов очень заметно пожелтел от дыма табака. Он похож был на военного в чине не ниже полковника.
Она, играя
бровями, с улыбочкой в глазах, рассказала, что царь капризничает: принимая председателя Думы —
вел себя неприлично, узнав, что матросы убили какого-то адмирала, — топал ногами и кричал, что либералы не смеют требовать амнистии для политических, если они не могут прекратить убийства; что келецкий губернатор застрелил свою любовницу и это сошло ему с рук безнаказанно.
— Тонечка, покорми нас чем-нибудь!.. — умолял Веревкин, смешно поднимая
брови. — Ведь пятый час на дворе… Да, кстати,
вели подавать уж прямо сюда, — отлично закусим под сенью струй. Понимаешь?
Не то чтобы слово промолвить,
бровью не
повела, пальчиком не сдвинула…
Увидались, однако, так он хоть бы
бровью повел после долгой разлуки, хоть бы кусок черствого хлеба, хоть бы чашку чаю подал отцу-то.
Бровью даже не
повела мать Филагрия при словах Семена Петровича. Хоть иноческая наметка была у нее совсем назад закинута, но в лице ее не заметно было ни малейшего волнения, как будто разговор касался людей, совершенно ей чуждых.
Другая на месте Макрины тотчас бы возрадовалась, но ловкая уставщица
бровью даже не
повела. Напротив, приняла озабоченный вид и медленно, покачивая головой, промолвила...
Ровно осенняя ночь, нахмурила Марьюшка
брови и мрачно на беседу взглянула. С недовольным видом брюзгливую речь
повела...
— Да ты, крестнинька, от себя это спрашиваешь? — сложив накрест руки и нахмурив
брови, спросила Настя. — Аль, может, тятенька
велел тебе мысли мои выведывать?
— Я умею-с! — отвечал Ванька, хоть бы
бровью поведя от сказанной им лжи.
И, встречая колющий взгляд маленьких глаз, она робко двигала
бровями. Андрей
вел себя беспокойно, — вдруг начинал говорить, смеялся и, внезапно обрывая речь, свистал.
Эта же краля как пошла, так как фараон плывет — не колыхнется, а в самой, в змее, слышно, как и хрящ хрустит и из кости в кость мозжечок идет, а станет, повыгнется, плечом
ведет и
бровь с носком ножки на одну линию строит…
И опричник молодой застонал слегка,
Закачался, упал зáмертво;
Повалился он на холодный снег,
На холодный снег, будто сосенка,
Будто сосенка, во сыром бору
Под смолистый под корень подрубленная.
И, увидев то, царь Иван Васильевич
Прогневался гневом, топнул о землю
И нахмурил
брови черные;
Повелел он схватить удалова купца
И привесть его пред лицо свое.
Но Увар Иванович даже
бровью не
повел и продолжал с удивлением глядеть на Елену. Она уронила на него и мантилью и шляпу.
Полозов сидел неподвижно, как идол; даже лица в его сторону не повернул, даже
бровью не
повел, звука не издал.
Полозов расстегнул жилет. По одному тому, как он приподнимал
брови, отдувался и морщил нос, можно было видеть, что говорить будет для него большою тягостью и что он не без некоторой тревоги ожидал, заставит ли его Санин ворочать языком, или сам возьмет на себя труд
вести беседу?
Противники и секунданты обменялись, как водится, поклонами; один доктор даже
бровью не
повел — и присел, зевая, на траву: «Мне, мол, не до изъявлений рыцарской вежливости». Г-н фон Рихтер предложил г-ну «Тшибадола» выбрать место; г-н «Тшибадола» отвечал, тупо ворочая языком («стенка» в нем опять обрушилась), что: «Действуйте, мол, вы, милостивый государь; я буду наблюдать…»
Лежу — вдруг она идёт, бледная, даже, пожалуй, синяя,
брови нахмурены, глаза горят, и так идёт, словно на цепи
ведут её. Присела на койку; вот, говорит, я тебе чайку принесла, то да сё, а потом тихо шепчет...
То черной
бровью поведет,
То вдруг наклонится немножко,
И по ковру скользит, плывет
Ее божественная ножка...
Он отошёл прочь, отирая рукавом рубахи в кровь расцарапанное лицо. Среди двора стоял кузнец, мрачно нахмурив
брови. Илья, увидев его, вздрогнул от страха и остановился, уверенный, что сейчас кузнец изобьёт его за сына. Но тот
повёл плечами и сказал...
Широким жестом руки она
повела по магазину и продолжала рассказывать ему о том, как труд обогащает всех, кроме того, кто трудится. Сначала она говорила так, как всегда, — сухо, отчётливо, и некрасивое лицо её было неподвижно, а потом
брови у ней дрогнули, нахмурились, ноздри раздулись, и, высоко вскинув голову, она в упор кидала Илье крепкие слова, пропитанные молодой, непоколебимой верой в их правду.
Он думал удивить ее своею щедростью; но она даже
бровью не
повела и, когда он от нее отвернулся, презрительно скорчила свои стиснутые губы.
Легким танцующим шагом с набережной Санта Лючия идут маленькие серые солдатики, мерно стуча ногами и механически однообразно размахивая левыми руками. Они кажутся сделанными из жести и хрупкими, как заводные игрушки. Их
ведет красивый высокий офицер, с нахмуренными
бровями и презрительно искривленным ртом, рядом с ним, подпрыгивая, бежит тучный человек в цилиндре и неустанно говорит что-то, рассекая воздух бесчисленными жестами.
Хороший был человек, душевный, любил ее, отродье дьявольское, а она хоть бы
бровью повела, что умер…
Вместо того, чтобы оскорбиться, что его считают образцовым секуном, одичавший князь выслушал Коробочку, только слегка шевеля
бровями, и
велел ей ехать со своим Федькою Лапотком к конюшне. Больно высекли Лапотка, подняли оттрезвоненного и посадили в уголок у двери.
Лицо Перновского становилось совсем красным, влажное от чая и душевного волнения. Глаза бегали с одной стороны на другую; чуть заметные
брови он то подымал, то сдвигал на переносице. Злобность всплыла в нем и держала его точно в тисках, вместе с предчувствием скандала. Он видел, что попался в руки «теплых ребят», что они неспроста обсели его и
повели разговор в таком тоне.
Как она обернулась и мимоходом
повела глазами на Дон-Кихота, так он и намагнетизировался. Та смотрит на него, потому что видит его смотрящим в первый раз после долгого беспамятства, а он от нее глаз оторвать не может. Глаза большие, иссера-темные, под черною
бровью дужкою, лицо горит жизнью, зубы словно перл, зерно к зерну низаны, сочные алые губы полуоткрыты, шея башенкой, на плечах — эполет клади, а могучая грудь как корабль волной перекачивает.
— Я тебе расскажу эту штуку, дядя… слушай… вчера барин разгневался на Олешку Шушерина и приказал ему влепить 25 палок;
повели Олешку на конюшню — сам приказчик и стал его бить; 25 раз ударил да и говорит: это за барина — а вот за меня — и занес руку: Вадим всё это время стоял поодаль, в углу:
брови его сходились и расходились. — В один миг он подскочил к приказчику и сшиб его на землю одним ударом. На губах его клубилась пена от бешенства, он хотел что-то вымолвить — и не мог.
— Мы эти ваши дела, Катерина Львовна, все въявь произведем-проговорил еще после долгой паузы Зиновий Борисыч,
поведя на свою жену
бровями.
Она показывала, чтò знала, признала в этих самых людях тех, которые первые схватили за руки Петра Николаича, и, несмотря на то, что похожий на цыгана мужик, блестя и
поводя глазами из-под движущихся
бровей, укоризненно сказал: «Грех, барыня!
Не посрамила и Берта Ивановна земли русской, на которой родилась и выросла, — вынула из кармана белый платок, взяла его в руку,
повела плечом, грудью тронула, соболиной
бровью мигнула и в тупик поставила всю публику своей разудалою пляскою. Поляк с своей залихватской мазуркой и его миньонная дамочка были в карман спрятаны этой парой.
Поведет пан
бровью — уже мужики боятся, засмеется — и всем весело, а нахмурится — все запечалятся.
Я весь пылал отвагой, и ужасом, и радостью близкого желанного преступленья; я постоянно
поводил головою сверху вниз, я хмурил
брови, я шептал: «Погодите!» Я грозил кому-то, я был зол, я был опасен… и я избегал Давыда! Никто, ни даже он, не должен был иметь малейшее подозрение о том, что я собирался совершить…
Племянник нахмурил
брови, а дядя
повёл плечами, усмехается.
А через некоторое время был я в келейке матери Февронии. Вижу: маленькая старушка, глаза без
бровей, на лице во всех его морщинах добрая улыбка бессменно дрожит. Речь она
ведёт тихо, почти шёпотом и певуче.
Несмотря на странность вызова по такому важному случаю, в пять часов утра, в отделение молодого Сизокрылова, отец, мать и Лукерья Павловна, в чем их застала эта
весть, один без парика и галстука, другая с остатком
брови, третья в интересном беспорядке, поспешили исполнить волю дорогого жениха.
Лучков сел. В его движениях замечалась усталость. Он
повел усами и поднял
брови.
Все это я не преминул, возвратясь домой, сообщить моей матушке и был немало удивлен, что она выслушала мое донесение как
весть неприятную, но давно ей известную; она сдвинула с неудовольствием
брови и сказала...
Бог
весть, какая темная туча спустилась над нами, каким туманом затемнило наш рассудок, но мы сдались… Сдались этой темной туче, этой силе тщеславия, которая пробудилась в нас под влиянием слов Бориса. Даже серьезная Саня с судорожно сжатыми
бровями на трагическом лице тихо высказала свое мнение.
Она приняла нас не радушно — это слово к ней не шло, — но вежливо и, увидав меня, свидетеля того страшного происшествия, даже
бровью не
повела.
Квицинский, сидевший на конце стола, улыбнулся про себя не без злорадства, а бедный Житков только усами
повел да
брови поднял и всем своим волосатым лицом уткнулся в салфетку.